Сергей Егоров. Надо бы только работать!

Художественный руководитель театра «Круг» Сергей Егоров рассказывает об извилистом пути создания своего театра-храма, о творческих идеалах, вечной женственности и пассионарности, по определению, свойственной — истинным — театральным Единицам.

— Сергей, спасибо вам за чудо, за колоссальную работу! Совсем недавно отмечали пятилетие театра, а ведь так много сделано…

— Наша театральная общественность беспрерывно что-то празднует, вручает друг другу красивые статуэтки, присваивает громкие титулы… Я понимаю, что это все необходимо для поддержания интереса к театру, но не вижу особых поводов для ликования. Театр «КРУГ» существует уже пять лет — или всего лишь пять лет… За пять лет сделано многое, но предстоит сделать значительно больше, и хочется во след за чеховским Лопахиным воскликнуть: «Надо бы только работать!»

— За это время многое поменялось?

— Поменялось многое: было пустое место — буквально, пустое! Ни помещения, ни актеров… Ничего, кроме моих амбиций и совершенно иррациональной уверенности в том, что все должно получиться. За пять лет мы сформировали труппу, создали репертуар из семи названий, набрали при театре группу студентов, профессионально осваивающих актерское мастерство, появился и свой театральный зал — может быть, не самым удачным образом расположенный, но вполне профессионально оснащенный. Появился свой, пусть пока небольшой, зрительский круг! Сделано много чего!

— А что осталось неизменным?

— Неизменной остается уверенность в том, что в конце концов все получится. И, конечно, те эстетические, нравственные позиции, с которых мы начинали театр.

— Чтобы совершить поступок, нужна смелость. В виде кого или чего она приходит?

— Смелость очень даже нужна. Я бы сказал, что для того, чтобы вот так, без всякой поддержки и каких-то внятных гарантий, создать театр, нужна смелость, граничащая с безумием. По поводу же того, откуда она берется и как приходит — мне кажется, она ниоткуда не приходит и не может прийти, она либо есть, либо отсутствует…

— Вы считаете себя лидером?

— Я не очень люблю слово «лидер», но режиссер в силу своей профессии должен быть наделен способностью вести за собой людей. Не люблю так же слово «харизма», но режиссер должен обладать обаянием, способным увлечь соратников! Без этого режиссера не будет! Способность к лидерству определяется способностью совершить дерзкий поступок, а эта самая способность, по моему глубокому убеждению, врожденная: либо она есть, либо ее нет. Воспитать лидера невозможно! Научить быть лидером невозможно! Жизнь сама выдвигает таких людей на ключевые посты: Лев Гумилев называл их пассионариями — мне это слово безумно нравится! Оно отражает суть явления.

— Какую цель вы хотели достигнуть, создавая театр? Извилистым ли был путь?

— Тут нужно маленькое отступление… Мне редкостно повезло: я учился у замечательного педагога, интереснейшего, глубокого режиссера Мара Владимировича Сулимова. Столетие со дня его рождения мы, выпускники разных лет, отмечали в 2014 году. Это был фантастический человек! В профессии для него не было тайн, и он умел делиться этими тайнами с нами, с учениками, но самое главное — этот человек обладал таким мощным зарядом нравственности, такой редкостной интеллигентностью! Он был одним из немногих, кого я в жизни встречал, в ком совершенно отсутствовало «второе дно». Сулимов проповедовал театр нравственный, театр-храм, этому театру учил, и я, на свою голову, очень эту его веру воспринял.

— А потом началась жизнь в профессии…

— Да, и реалии этой жизни оказались «весьма далековаты» от идеалов, на которых я был воспитан. Я переменил множество мест работы — возможно, мне не везло, но так складывалось, по большей части, что в театрах, где я работал, восемьдесят процентов усилий уходило на какую-то идиотскую подковерную борьбу, на «выживание», на то, чтобы не дать втянуть себя в очередную интригу, на то, чтобы не быть «съеденным». Жалко было на все это расходовать жизнь! И в какой-то момент я понял — нужно начать все с начала, с чистого листа. С пустого места. И сразу установить в этом месте такой закон, который мне представляется правильным. И не позволять этому положению дел колебаться. Это к вопросу об извилистости.

— Бескомпромиссно…

— Разумеется, компромиссы неизбежны, когда управляешь таким сложным кораблем, как театр! Компромиссы тактические, так сказать, они помогают плыть, когда становится уж очень «извилисто». Но внутри, со своими, между собой — мы должны быть предельно честны. Тут не должно быть никаких нравственных сделок. И — держать планку!

Мои актёры мне в глаза говорят: «Вот это ты сделал хорошо, а вот тут — плохо!» Я должен ежедневно доказывать им, что имею право ими руководить, и это правильно! Но и любому из них я в любое время могу сказать, при всей моей, может быть, даже излишней мягкости: «Извини, старик, но в тебе я ошибся, и больше я с тобой работать не буду».

— Расскажите о вашей «Марлен»… Как пришла идея?

Все произошло случайно. Марго Вафина сказала мне, что хотела бы сделать моноспектакль. Я спросил ее, кого бы она хотела сыграть, и Марго принесла мне пьесу об Айседоре Дункан. Я пьесу прочел, но как-то совершенно ею не впечатлился, и в разговоре с Марго бросил совершенно безответственную фразу: «Что вы будете играть в истории про Айседору Дункан? Бесконечные переживания по поводу ее отношений с Есениным? Уж если вам кого и играть из этой „обоймы“, так Марлен Дитрих!» Сказал — и забыл. А Марго стала изучать материалы, и увлеклась! А дальше увлекся и я! Увлекся самой Марлен — как личностью, как актрисой, как женщиной…

Экранный образ, созданный ей, уникален. Ей нет равных: в той образной нише, которую она же и создала, она царила безраздельно и соперниц не знала. Не даром же доктор Геббельс, который при всем своем гадстве не был лишён эстетического чутья, буквально на коленях умолял ее вернуться в рейх, предлагая ей баснословные условия и гонорары: он понял, что перед ним не просто актриса, но архетип, воплощение Ницшевской «белокурой бестии» и торжества германского духа!

Геббельса, кстати говоря, Марлен послала очень далеко с его предложением. И в отборных выражениях: немецкий язык ими изобилует, и Марлен, будучи дочерью офицера, прекрасно ими владела. Пришлось бедному Геббельсу довольствоваться Марикой Рокк.

Образ Марлен — это воплощение европейского культа Прекрасной Дамы, начало свое берущего из культа Пресвятой Девы — да, вот так вот, и никак по другому! Вечно желанная и никогда не доступная.

— В каком-то смысле — икона?

— Да, в каком-то смысле, но мне больше нравится определение «идеал». Когда же я углубился в воспоминания людей, близко знавших Марлен, в ее собственные воспоминания, я открыл для себя еще одну Марлен Дитрих — разительно непохожую на образ, созданный ею на экране! Она была непростым человеком. Сложные отношения с дочерью, категоричность, прагматизм, доходящий до цинизма… Но сквозь все ее недостатки проступали два драгоценных качества: благородство и честность.

Она моталась по фронтам Второй Мировой с концертами, желая хоть как-то участвовать в битве с фашизмом: ей, немке, это было не просто! В начале тридцатых, еще до прихода к власти Гитлера, она совершенно сознательно сменила гражданство и покинула Германию, потому что была умна и прекрасно понимала, чем все закончится. Этот ее поступок, кстати, навсегда рассорил ее с матерью и сестрой. После войны она жертвовала гигантские деньги в фонды помощи ветеранам, давала концерты, делала очень и очень многое.

Она очень долго была «в седле». Ещё в семьдесят пять давала концерты, гастролировала. А потом — все. Стала затворницей, поселилась в Париже и не выходила из квартиры последние семнадцать лет жизни. В этом есть великое мужество — вот так затвориться от мира. И великое благородство — она не могла позволить себе своей старостью, своей немощью разрушить в сердцах людей сознанный ею образ!

— Какой материал Вы использовали в работе над спектаклем?

Мы перелопатили огромное количество пьес о Марлен — а написано их немало — и ни одна из них меня, как режиссёра, не удовлетворила: то, что я почувствовал в судьбе этой женщины, было неизмеримо выше и значительнее этих пьес! Все авторы, в конечном счете, соскальзывали к выяснению вопроса, с кем именно Марлен спала — нам это было не интересно. И вот совершенно случайно я наткнулся на книгу французского писателя Алена Боске (родившегося, кстати, в Одессе!) под названием «История любви, рассказанная по телефону». Этот Боске был одним из немногих, с кем общалась Марлен в последние годы жизни — в основном это были телефонные разговоры, которые он, с ее позволения, записывал на диктофон. После смерти Марлен Ален Боске опубликовал «выбранные места» этих записей. Я был ошарашен: подлинные, невыдуманные тексты Марлен! Какие- то воспоминания, размышления о прошлом и настоящем — клочки, но удивительно рисующие характер! Вот на основе книги Алена Боске я и написал сценарий спектакля.

— И получился потрясающий — идеальный — спектакль!

— В наше время успешно разрушаются — или уже разрушены — все идеалы. Общество потребления, которое мы успешно строим, идеалов не предусматривает: существенно только то, что можно пощупать и намазать на хлеб. Но потребность в идеалах — именно потребность! — мне кажется, в душах людей все-таки существует!

А Марлен — это именно идеал. Высокий идеал. Тут интересно было бы сравнить ее, скажем, с Мерилин Монро — тоже икона и символ целого поколения! Но Мерилин — это женщина- ребенок, женщина-вечная девочка, которую хочется приласкать, защитить… А Марлен — это женщина-богиня, женщина-недоступность, вершина, которую ты не покоришь никогда, и тем не менее вечно будешь стремиться к ней. А людям нужны вершины, которые невозможно покорить! Думаю, наличие таких вершин и делает нас людьми.

— Можно ли то же самое сказать о Марго Вафиной?

То, что мы сделали спектакль о Марлен, стало возможным исключительно благодаря тому, что в труппе нашего театра есть Марго Вафина. В 2006 году Марго закончила Челябинский институт искусств с красным дипломом, еще будучи студенткой, играла на сцене челябинского Камерного театра, которым руководит Виктория Николаевна Мещанинова. Она же была мастером курса, на котором Марго училась. Низкий ей поклон!

Марго — великолепная актриса с потрясающим темпераментом, широчайшим диапазоном и отличной школой — это я понял давно и достаточно быстро. В нашем театре она переиграла за пять лет кучу ролей — от Клеопатры до гоголевской Коробочки — и всегда это было ярко, стройно по реализации, с юмором… Прекрасная миссис Сэвидж в новелле по пьесе Джона Патрика! А ведь эту роль играли великие — Вера Марецкая, Раневская… Нет, Марго на фоне этой компании не потерялась: сыграла с блеском, совершенно по-своему, но удивительно точно и в совершенном согласии с общим замыслом! Но, скажу откровенно: то, что Марго сделала в роли Марлен, меня потрясло.

Есть тут одна проблема, когда на сцене или на экране выводятся лица, не выдуманные, а исторические: ох, как не просто избежать того, что на театральном жаргоне называется «битва титанов в исполнении труппы лилипутов»! Примеров тому немало. Кто может сыграть гения? Только гений. Кто может сыграть «девушку со стальным позвоночником», актрису, про которую Ален Боске в юбилейной речи по случаю ее девяностолетия сказал: «Вы никогда не изменяли долгу, выраженному понятием „Волновать“»? Нужна не просто физическая похожесть — нужно совпадение каких-то глубинных определяющих черт, нужен соответствующий масштаб личности! И вот всем этим в полной мере обладает Марго.

Ее натуру определяют — помимо таланта — два качества, коими я бесконечно дорожу и кои стали так редки нынче — благородство и прямота. Она принадлежит к тем немногим, кому я верю безоговорочно, к кому никогда не побоюсь повернуться спиной. Я рад, я безмерно горд, что Марго со мной, уверен, ее ждут новые творческие и человеческие победы, и со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы ей было со мной интересно.

— Марго занимается и преподавательской деятельностью?

— Сколь ни невелик наш театр — при нем существует целых два учебных «подразделения»: студия для любителей и группа студентов, обучающихся профессионально актерскому делу. В обеих этих группах Марго преподает, и делает это весьма успешно. Основная ее педагогическая специальность — сценическая речь, но ее занятия речью не исчерпываются, да и трудно в нашем деле четко разграничить, где кончается один предмет, где начинается другой. Тут все в комплексе! Марго принадлежит к той немногочисленной категории мастеров, которые могут не только сделать, но и внятно растолковать, Как они это делают. Это ведь далеко не всегда сопутствует одно другому. А у неё — так. Преподает она увлеченно — собственно, как и все, что она делает, и результаты не заставляют себя ожидать! Ее любят студийцы, студенты. К ней тянутся, ей подражают — это прекрасно! Дает она так же и индивидуальные уроки — и тут результаты, что называется, налицо: скольким она помогла поступить в театральные учебные заведения!

В общем, к Марго я пристрастен, никаких превосходных степеней не хватит, чтобы воздать ей должное за тот вклад в строительство нашего театра, который она делает.

— Слушая вас, понимаю, что театр — это не развлечение, а очищение души…

— А я не стал бы эти вещи противопоставлять. Театр — это прежде всего развлечение. И в этом нет ничего унижающего или снижающего: да, для нас это работа, и тяжкая, но для человека, купившего билет, это отдых, способ провести свободное время. Театр, по сути, вышел из балагана, из фарса, причем, довольно-таки низкопробного: греческие крестьяне, собрав урожай, пили молодое вино, приходили в состояние слегка измененного сознания и в этом состоянии развлекали себя плясками, песнями (не всегда приличного содержания, кстати), изображали всякие немудрые сценки, животных, дурачились — кто мог знать, что мудрые историки театра, в свое время, нарекут это весьма эстетическим термином «дионисийские игры»? Причем так было у всех народов, во всех уголках земли!

Другое дело, что отдых может быть разным. В идеале — он должен быть содержательным, не откатывать человека к животному уровню, а продвигать его хоть на шажок, но вперед — и вот тут-то очищение души и встает на повестку дня! А происходить оно может абсолютно в любом жанре. Фильмы Чаплина — разве это не очищает душу? Еще как очищает! При том, что это еще и очень смешно. Так что очищение и развлечение — две стороны одной медали, не стоит их разделять.

— Это — в идеале…

— Часто сталкиваешься со следующим явлением: некий спектакль в избытке наполнен «содержанием» и «духовным началом», намерения создателей более чем возвышены, но смотреть его скучно, потому как спектакль неинтересный. И никакая самая возвышенная идея не в силах изменить этого обстоятельства!

Бывает и по-другому: авторы ограничиваются одной задачей: любой ценой завлечь и развлечь, рассмешить, что называется, «до соплей»! Тут в ход идет все, начиная от закадрового хохота, заканчивая юмором «ниже пояса»: понятно, к искусству это не имеет никакого отношения, но многих вполне удовлетворяет. У нас ведь теперь свобода мнений — это раньше кретины стеснялись своего кретинизма, а нынче они гордо именуют себя «альтернативно одаренными» и даже предъявляют претензии, если их приглашают чему-то там посопереживать или, не дай бог, задуматься.

Но это все — колебания времени, зигзаги, функциональные «треморы»: я совершенно уверен, в конце концов, все придет к равновесию, человеческое в человеке неистребимо, и только в сочетании «развлечения» и «очищения» искусство должно и будет существовать.

— Значит, стоит до победного конца бороться за то, во что веришь?

— Обязательно стоит. Только это, в общем, и стоит делать в жизни — бороться до конца за свою веру. Если она у тебя есть. Многие прекрасно обходятся и без веры, не особенно мучаются ее отсутствием. В принципе, отсутствие веры облегчает существование: спокойнее, комфортнее, и нет необходимости совершать безумства. Так живут очень многие — вряд ли стоит их осуждать.

Вера — любая! — это тяжкий духовный труд, не каждому он по плечу. Истинно верующих людей — я не говорю о религиозности — крайне немного, их и не может быть много. Но вот если ты веру имеешь, и не идешь во имя нее до конца — с тобой происходит самое страшное, что может произойти с человеком: ты, как говорят японцы, «теряешь лицо». Ты перестаешь быть тем, кем хочешь являться, ты теряешь лучшее, что имел, и ты никогда этого себе не простишь. Другие, возможно, простят, но ты сам — нет. Ибо разрушен будет храм твоей души.

vk.com/club20088533

Дарья Донцова, Анастасия Мурзич

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *